Мазель Л. Эстетика и анализ -2

[Под таким заглавием автором была опубликована значительно меньшая статья (Сов. музыка, 1966, № 12), которая вместе с рядом других статей легла в основу книги «Вопросы анализа музыки». Опыт сближения теоретического музыкознания и эстетики» (М.: Сов. композитор, 1978). Не считая возможным оставить проблематику этих работ за пределами сборника, автор сосредоточил ее теперь в одной статье, где изложено главное теоретическое содержание названной книги и примыкающих к ней публикаций (см.: О системе музыкальных средств и некоторых принципов художественного воздействия музыки. - В кн.: Интонация и музыкальный образ. / Ред.-сост. Б. М. Ярустовский. М.: Музыка, 1965; О двух важных принципах художественного воздействия. - Сов. музыка, 1964, № 3; О типах творческого замысла. - Сов. музыка, 1976, № 5; упомянутая статья «Эстетика и анализ»). При этом введены и новые положения, уточнен ряд формулировок (в то же время предлагаемый расширенный вариант включает не весь материал статьи 1966 г.). ]

Автору этих строк уже неоднократно приходилось отмечать, что теория музыки отличается отнюдь не меньшей, а скорее большей разработанностью и разветвленностыо, чем теория других видов искусства, но что эта разветвленность часто оборачивается своей отрицательной стороной - раздробленностью: расчленяющая, дифференцирующая способность нашей науки не уравновешивается в должной мере способностью интегрирующей, синтезирующей.

Разумеется, тот факт, что теория музыки состоит из ряда относительно самостоятельных дисциплин - гармонии, контрапункта (полифонии), инструментовки, учения о формах, ритмики, мелодики, - дает возможность, независимо от того, все ли названные дисциплины преподаются в качестве отдельных консерваторских курсов, детально изучить средства и закономерности каждого элемента и компонента музыки. Однако разобщенность этих дисциплин мешает уяснить всю совокупность средств соответствующей музыкальной культуры (имеется в виду европейская профессиональная музыка приблизительно от конца XVII до середины XX в.) как единую, целостную систему. А это, в свою очередь, не позволяет достаточно глубоко понять ни каждый элемент музыки в отдельности, поскольку остается неясным его место в системе, ни взаимодействие средств в контексте конкретного художественного произведения, так как это взаимодействие тоже связано с закономерностями целостной системы.

Столь же серьезным препятствием для более широкого развития теоретического музыкознания является его отрыв от эстетики. Неслучайно в словаре Римана, вышедшем в последней четверти XIX в., теория музыки разграничивается на две «обособленные области человеческой духовной деятельности», одна из которых-«исследование установленных практикой технических приемов музыкального сочинения», а другая -«спекулятивная теория музыки, философия музыки, музыкальная эстетика» [Р и м а н Г. Теория музыки. - В кн.: Музыкальный словарь. / Пер. с нем. Ю. Энгеля. М.; Лейпциг: Изд. П. Юргенсона, 1901, с. 1260] . Разделение это ослабляет обе сферы. Техническая теория музыки, оторванная от эстетики и музыкально-исторической науки, дробится, как упомянуто, на ряд частных дисциплин и не может ставить коренных проблем музыкального искусства. Эстетика же, не опирающаяся в необходимой степени на тщательно изученный материал самой музыки, оказывается слишком отвлеченной.

Многие ученые (в нашем веке - Э. Курт, Б. Яворский, Б. Асафьев) пытались преодолеть этот досадный разрыв, но в силу разных обстоятельств достигли лишь частичных успехов. Одна из важнейших причин заключается в том, что изучение музыки (в частности и в особенности целостный анализ произведений) велось вне осознанного применения общих принципов художественного воздействия, свойственных разным видам искусства. Формулировка и исследование этих принципов должны, по нашему мнению, составить специальный раздел эстетики, притом не философский, посвященный, например, вопросам о сущности прекрасного, возвышенного, трагического, а более непосредственно соприкасающийся с практикой анализа художественных произведений, решаемых в них творческих задач, способов решения. Иными словами, вопросы общехудожественной логики и техники (а не техники какого-либо одного вида искусства) рассматриваются нами как особый раздел эстетики (он содержит выходы в проблемы впечатляющей силы произведения, его долговечности, доступности для широких и разнообразных кругов воспринимающих и другие аналогичные проблемы).

Осуществляется художественное воздействие, конечно, техническими средствами данного вида искусства, в интересующем нас случае - средствами музыкальными. Связанные с этим принципиальные вопросы - о соотношении между содержанием и средствами музыки, об объективных предпосылках и возможностях музыкальных средств, о формировании этих возможностей в определенной системе и их реализации в конкретном музыкальном контексте, наконец, о коренных свойствах самой системы средств, - естественно, тоже могут быть отнесены к области эстетики, точнее, музыкальной эстетики, или, во всяком случае, тесно к ней примыкают.

В предлагаемой статье и рассматриваются применительно к методу анализа музыкальных произведений, во-первых, общие принципы и условия художественного воздействия, во-вторых, основные черты системы средств европейской профессиональной музыки XVII-XX ст. и некоторые из соприкасающихся с этой системой проблем.

* * *

К числу важных свойств той музыкальной культуры, о которой здесь идет речь, принадлежит существование - в качестве центрального явления этой культуры - отдельных произведений как законченных художественных организмов, не связанных с непосредственным обслуживанием каких-либо социальных и социально-бытовых проявлений (обрядов, ритуалов, игр, молитв, охоты, парадов, спортивных соревнований и т. д.), - произведений, восприятие которых требует непрерывного внимания от начала до конца и осуществляется в специально предназначенных для этого условиях (концертный зал, оперный театр, домашнее музицирование; в XX в. сюда присоединились радио и звукозапись, вызывающие, однако, вместе с другими факторами изменения в самом характере музыкальной культуры) [Подробнее см. ст. «Метод анализа и современное творчество», завершающую данный сборник.] . Предполагаются также письменная фиксация и индивидуальное авторство произведений, причем автор в принципе может и не быть исполнителем, и, таким образом, произведение, зафиксированное в нотной записи (и изданное), как бы живет самостоятельной жизнью и в этом смысле отделяется от автора, хотя, конечно, несет на себе печать его творческой личности, индивидуальности. И как раз с этим последним обстоятельством связано еще одно свойство рассматриваемой музыкальной (и шире - художественной) культуры. На этом свойстве следует сосредоточить самое пристальное внимание.

Оригинальность, ясно выраженное индивидуальное своеобразие, элемент новизны - вот одно из главных требований, предъявляемых к художественному произведению [Это требование присуще далеко не всякой художественной формации. Ибо, хотя любая художественная деятельность предполагает и следование какой-то традиции, и ее конкретное, более или менее индивидуальное претворение, акценты могут быть разными: иногда элемент своеобразия требуется лишь для свежего и убедительного утверждения традиции, иногда же, наоборот, опора на традицию нужна прежде всего как некоторый трамплин для успешного прыжка в неизведанное (подробнее см.: Метод анализа и современное творчество).] . Понимание художественного творчества, господствующее в европейском искусстве последних столетий, предполагает, что художник призван сказать своим произведением нечто такое, что раньше в искусстве (или в данном его виде) сказано не было, либо, во всяком случае, не было так сказано [Эту мысль выражали, в частности, и музыканты: «В понятии «творчество» содержится понятие «новое»...» - писал Ф. Бузони. (Цит. по ст.: Коган Г. Парадоксы об исполнительстве.-В кн.: О музыке. Проблемы анализа. / Ред.-сост. В. Бобровский, Г. Головинский. М.: Сов. композитор, 1974, с. 364)] . Произведение должно содержать - в своей теме (в общем значении слова) или в ее трактовке и воплощении - если и не обязательно какое-то откровение, то, по крайней мере, некоторую творческую находку, изобретение, новое средство или сочетание средств, новую конструкцию, несущую соответствующий образно-выразительный смысл. Для обозначения всего этого мы будем пользоваться понятием художественного открытия (при несколько расширительном толковании слова «открытие»).

Так понимаемое открытие может быть и небольшим. Например, в массовой песне им иногда оказывается всего лишь одна не совсем обычная интонация, но, конечно, настолько органично включенная (встроенная) в целое, что она как бы окрашивает собой всю мелодию.

Во всяком случае, художественное открытие как концентрированное выражение индивидуального своеобразия произведения представляет собой в рассматриваемом типе искусства одно из необходимых условий художественного воздействия. Без этого условия, неотделимого от содержательности произведения, нет и полноценного художественного воздействия, сколь бы значительным ни был идейный замысел пьесы и сколько бы средств ни было мобилизовано для его реализации.

Художественное открытие - это воплощенное в произведении какое-то новое видение, познание тех или иных сторон действительности, выразительных возможностей художественных средств. Проявляется ли открытие в одной интонации, в редком сочетании жанровых свойств или в чем-либо ином, оно сосредоточивает в себе ту новизну и свежесть произведения, благодаря которым это произведение приобретает свое право на существование, то есть хотя бы в самой скромной степени обогащает художественную культуру. Такое открытие непременно содержится не только в сочинении новаторском, пролагающем новые пути в искусстве, но и в любом подлинно художественном произведении, как оно понимается европейской художественной традицией последних столетий [Следует, конечно, помнить, что широкая область музыкальной композиции включает не только собственно художественное творчество, но и различные примыкающие к нему формы: всевозможные транскрипции, переложения, музыку прикладную (для танцев, гимнастики), чисто развлекательную, инструктивно-педагогическую, наконец, учебные сочинения. Одни работы названных типов содержат творческие находки, другие нет, причем резкую границу здесь трудно провести.] .

Подобно этому в любой научной статье, если она представляет собой полноценную научную работу, выдвигается какое-нибудь новое положение (пусть частное) , сообщаются новые факты, или же факты и положения уже известные по-новому систематизируются, истолковываются, ставятся во взаимную связь.

Впрочем, произведения искусства, пожалуй, более естественно сопоставлять в этом отношении не с научными работами, а с достижениями техники - изобретениями и конструкциями, в которых практически реализована та или иная мысль, идея. В этом смысле открытие в искусстве действительно близко - при всех различиях - техническому изобретению, поскольку в обоих случаях предполагается реализация творческой находки в складно сделанной вещи [В качестве отличия часто указывают на то, что технические изобретения, даже выдающиеся, устаревают, а художественное произведение - нет. Однако техническое изобретение может утратить лишь свой практический смысл: свое историческое значение как проявление творческой силы человеческого духа оно сохраняет. Более важные отличия искусства от науки и техники определяются тем, что произведение искусства существенным образом преломляет отражаемые явления действительности через внутренний субъективный мир художника и обращено к внутреннему же миру и субъективному опыту каждого из воспринимающих. Слушая симфонию Бетховена, мы воспринимаем вместе с прекрасной музыкой и всем объективным, что в ней отражено, также и мощное воздействие эмоционального и духовного строя самой личности композитора. В теореме же Пифагора или в формулировке закона всемирного тяготения Ньютона мы не ощущаем такого отпечатка личности автора. Когда же мы летим в самолете, слушаем радио или говорим по телефону, мы обычно даже не вспоминаем о братьях Райт, Попове и Эдисоне, как бы находясь во власти представления, что если бы самолет, радио или телефон не изобрел один, так изобрел бы другой (а о симфонии Бетховена подобного не скажешь).]

Художник и создает такие обогащающие мир вещи, такие новые реальности, которые тоже фактом своего существования как явлений органичных убедительно утверждают вместе с новой красотой неотделимые от нее новые истины, раскрывают ускользавшие прежде от внимания свойства предметов окружающего мира или новую правду чувств. И это относится не только к отдельным произведениям, но и к целым стилям. Однако, решая общестилевые задачи своим, особым способом, произведение искусства тем самым содержит и свое собственное открытие, образующее его жизненный нерв. В крупном же произведении таких открытий - более общих и более частных - бывает много, причем они охватывают разные уровни структуры целого, составляют единый комплекс, иногда даже образуют сложную иерархическую систему.

Обнаружить при анализе произведения художественное открытие (или открытия) очень важно. Ибо даже подробный рассказ о жизненном образно-эмоциональном содержании произведения и о средствах воплощения этого содержания сам по себе еще не обеспечивает ни раскрытия индивидуального своеобразия произведения, ни такого его включения в исторический процесс, которое выяснило бы вклад произведения в художественную культуру. Верное же указание на художественное открытие (или открытия) неизбежно так или иначе связывается и с идеей, и со средствами произведения, и с его индивидуальным своеобразием, и с его исторической ролью. Вот почему уловить открытие и характер его реализации - значит, найти ключ к наиболее глубокому пониманию произведения.

Здесь уже приходится остановиться на различном характере возможных открытий и - шире - на разных типах индивидуального творческого задания произведения, реализованного в нем творческого замысла. Само определение художественного открытия как воплощенного в произведении нового видения каких-либо сторон действительности, выразительных возможностей художественных средств предполагает два случая. В одном из них первичным элементом замысла, задания художника служат явления самой действительности, взятые непосредственно из жизни или уже запечатленные в образах другого искусства (например, если речь идет о музыкальном произведении - в литературе, живописи). Таковы, в частности, программные замыслы, для воплощения которых композитор находит соответствующие средства. В другом случае художник (особенно часто - композитор) исходит, наоборот, из стремления раскрыть новые возможности каких-либо средств или их сочетаний, причем убедительная демонстрация таких возможностей все равно окажется в конечном счете связанной с воплощением при помощи этих средств того или иного жизненно-эмоционального содержания, тех или иных художественных образов.

Резко противопоставлять эти два случая, конечно, нельзя: ведь и программный замысел часто рождается у композитора вместе (и в неразрывной связи) с некоторым комплексом средств, с соответствующей музыкально-конструктивной идеей. Но различать эти случаи, прежде всего применительно к инструментальным пьесам (особенно небольшим), все-таки необходимо. Ибо композитор мыслит в процессе творчества преимущественно на языке своего искусства, оперирует тембрами, видами фактуры, содержательным «музыкальным выражением» - интонациями, мотивами, ритмами, гармониями. Иногда он при этом ясно представляет себе отображаемые в его произведении жизненные явления и может четко сформулировать, что именно хочет о них сказать. Однако не менее часто композитор затрудняется дать подобную формулировку, но зато легко разъясняет свой замысел в терминах профессиональных. Он может, например, сообщить, что стремился объединить в своей пьесе черты таких-то и таких-то жанров или форм, ранее не сочетавшиеся, раскрыть новые выразительные возможности какого-либо средства, обогатить репертуар и расширить сферу применения какого-либо инструмента, доказать, что пентатонические мелодии его родного фольклора вполне допускают симфоническое развитие и т. д. и т. п. (кстати, перечисленные задания, замыслы представляют собой также и примеры возможных художественных открытий, поскольку в этих заданиях непременно предполагается элемент новизны).

Разумеется, за подобными формулировками почти всегда кроется какое-то образное содержание, тот или иной характер эмоций, тип жизненных явлений. Ясно, например, что те же фольклорные мелодии и жанры жизненно содержательны и что их динамизация и симфонизация отражают определенную конкретно-историческую действительность. Но, во-первых, адекватно сформулировать смысл непрограммных инструментальных произведений вне профессиональных понятий часто бывает очень трудно или даже невозможно, во-вторых, замысел композитора обычно представляет собой отклик не только на явления жизни, события эпохи, но вместе с тем и на потребности и задачи развития самой музыкальной культуры его времени и страны. Поэтому содержание и смысл его пьесы не могут быть раскрыты достаточно полно без уяснения ее роли в удовлетворении таких потребностей, в решении соответствующих задач, которые нередко тоже не могут быть сформулированы вне профессионально музыкальных понятий.

Условно разграничивая описанные два случая, мы отнесем к 1-му типу (виду, роду) такие замыслы, открытия, темы (в общем значении слова), которые могут быть достаточно полно описаны без специальных терминов и понятий, относящихся к данному виду искусства (в интересующем нас случае - к музыке). Таковы, например, сочетание и взаимопереходы высшей грандиозности и высшей утонченности как одно из открытий стиля Скрябина. Таковы же и замыслы или открытия Скрябина, которые можно охарактеризовать, например, как развитие от томления, через полетное движение к экстазу (Четвертая соната). Сюда относятся, конечно, и явно программные замыслы любого композитора (например, «борьба героя, его гибель и торжество его дела»). Ко 2-му же типу будут принадлежать такие замыслы, открытия, темы, в формулировки которых необходимым образом входит хотя бы одно специальное понятие (наряду с возможными понятиями жизненного, эмоционального, общеэстетического плана). Так, особый, индивидуальный замысел, осуществленный в Тридцати двух вариациях c-moll Бетховена, и соответствующее художественное открытие не могут быть определены без упоминания о вариационной форме. Ибо замысел и открытие как раз и состоят здесь в воплощении такого конфликтно-динамичного содержания, которое раньше строгим вариационным циклам свойственно не было и которое сближает данную пьесу с суровыми и драматичными минорными сонатными а11еgro Бетховена. Следовательно, в данном случае налицо замысел (задача, открытие) 2-го типа [Между прочим, и среди самих названий пьес есть, наряду с названиями, обозначающими лишь жанр пьесы (соната, прелюдия, вариации и т. д.), и такие, которые с полной определенностью относятся к 1-му или 2-му типу. Так, в сборнике «Микрокосмос» Бартока к 1-му типу принадлежат заглавия: «Ярмарка», «Прогулка на лодке», «Сказка о маленькой мухе», ко 2-му - «Малые секунды и большие септимы», «Триоли в лидийском ладу», «legato и staccato». Пример заглавия, совмещающего оба типа, - в романсе Корнелиуса «Ein Ton» (ор. 3 № 3). Поскольку в тексте романса речь идет о всепроникающем «одном звуке», заглавие относится к 1-му типу; поскольку же и мелодия построена на повторении звука - ко 2-му. Можно было бы предположить, что исходный замысел принадлежит тут 1-му типу и связан со стремлением воплотить поэтический образ текста. Однако текст сочинен самим композитором и едва ли был создан до возникновения собственно музыкального замысла. Кроме того, в следующем романсе того же опуса («An den Traum», ор. 3 № 4), где в тексте нет указаний на повторение одного звука, оно тоже последовательно проведено (в сопровождении). Таким образом, в основе обоих романсов лежит скорее всего замысел (задача) 2-го типа - раскрыть возможности, связанные с перегармонизацией одного звука, причем для того случая, когда повторяемый звук дан в вокальной партии, Корнелиус сочинил текст, непосредственно оправдывающий этот прием.] .

Композиторы иногда прямо выражали недовольство, когда их сочинениям приписывали замысел 1-го типа, которого у них нс было, или когда критика не замечала содержащихся в их произведении интересных замыслов и находок в области музыкальных средств [Примеры, связанные с творчеством Шопена и Глинки, подробно рассмотрены в ст.: Мазель Л. О типах творческого замысла. - Сов. музыка, 1976, № 5, с. 29-31] . Вообще одна из распространенных ошибок при разборе музыкального произведения (в частности, в популярных брошюрах и лекциях) состоит в попытке найти для замысла и содержания разбираемой пьесы формулировку 1-го типа (то есть, не содержащую профессиональных понятий и терминов), тогда как в очень многих случаях такая формулировка могла бы служить лишь одной из образных интерпретаций пьесы, а подлинный смысл (замысел, содержание, открытие) пьесы существенным образом связан с формулировкой 2-го типа [Проиллюстрируем сказанное гипотетическим, но элементарно ясным примером. Допустим, композитор хочет расширить репертуар валторны - инструмента преимущественно мелодического - и пишет для нее виртуозную пьесу повышенной трудности, стремясь доказать, что при современной технике игры подобные пьесы под силу исполнителю и могут быть весьма эффектными. А чтобы валторнист не устал, в пьесу вводится спокойный средний эпизод. Естественно, что в этом эпизоде русский композитор может использовать интонации широких русских песен. Выразительность же энергичных крайних разделов - суровая, радостная или иная - окажется достаточно свежей: виртуозные пассажи на валторне будут отличаться не только своеобразным тембром, но и особым напряжением (на скрипке, например, аналогичные пассажи были бы его лишены из-за сравнительной легкости исполнения). Таким образом, удачная пьеса описанного типа одновременно и расширила бы репертуар инструмента, и создала бы новые напряженно-выразительные звучания.

Лектор же иногда проходит мимо этого и говорит, например, что средний эпизод вызывает ассоциации с просторами русских полей или с широкой, плавно текущей рекой, а крайние части - со стремительным горным потоком или водопадом. Но это именно одна из допустимых образных интерпретаций музыки, могущая найти свое место в анализе. Она не касается новизны пьесы, ее значения для музыкальной культуры, существа реализованного в ней творческого замысла. Если же композитор вежливо признает, что, хотя мыслей о полях, реках и водопадах у него не было, данная интерпретация все же кажется ему довольно естественной, то музыковед может вообразить, будто ему удалось «разгадать подлинное содержание» пьесы.] .

Нередко задача 2-го типа служит средством для воплощения замысла 1-го типа (особенно в программных произведениях), иногда же в произведении возникает сложная иерархия замыслов, открытий, тем и субтем (в общем значении слова), относящихся к данному стилю и специально к данному произведению. Разобраться, употребляя известное выражение Толстого, в «лабиринте сцеплений» тем и субтем, замыслов и заданий, открытий и находок разных уровней и видов, разной степени обобщенности - одна из задач целостного анализа [См. соображения о балладно-поэмной форме и Баркароле Шопена в кн.: Мазель Л. Вопросы анализа музыки. М.: Сов. композитор, 1978, с. 149-154] .

Для облегчения поисков художественных открытий заметим, что суть открытия (или новой творческой задачи) почти всегда может быть сформулирована как некоторое новое и необычное совмещение каких-либо важных и, как правило, трудносовместимых свойств (это относится и к техническому открытию). Названные выше открытия, оригинальные замыслы подтверждают сказанное: совмещение высшей грандиозности и высшей утонченности у Скрябина, совмещение строгих вариаций с конфликтным и динамичным развитием в Вариациях c-moll Бетховена, возможные совмещения пьесы для мелодического инструмента (валторны) с виртуозными пассажами, пентатонических народных напевов с симфонической формой, совмещение свойств различных жанров и т. п. Добавим, что, например, в Баркароле Шопена пьеса этого простого жанра совмещена с развернутой балладно-поэмной формой и широким развитием, а в его Прелюдии А-dur черты танца (мазурки) сочетаются с чертами аккордового склада, восходящими к старинному прелюдированию и придающими изящной и легкой миниатюре особую поэтическую одухотворенность; что Глинка поставил задачу совместить форму фуги с условиями русской музыки; что образы зла у Шостаковича вобрали в себя, как показано в работах автора этих строк, черты тематизма разных типов; что в I части Шестой симфонии Чайковского свойства симфонического allegro совмещены с принципами развития, характерными для оперной формы (это способствует здесь необычайно сильному воплощению «драмы эмоций»), а в его непритязательной пьесе «Октябрь» («Осенняя песнь») из «Времен года» гомофонная лирическая мелодия, типичная для русского бытового романса, и технически нетрудная фактура сопровождения совмещены с элементами полифонии - имитационной и неимитационной (такого рода фортепианные пьесы решали общестилевую задачу создания доступного, несложного, но серьезного отечественного репертуара для любителей музыки - репертуара, развивавшего вкус любителей).

Сила открытия (художественного или технического) измеряется, конечно, в первую очередь плодотворностью совмещения, его ценностью, содержательностью. Однако не только этим, но и его неожиданностью и трудностью. Чем дальше друг от друга совмещаемые свойства, чем меньше угадывалась заранее сама возможность их сочетания и чем менее очевидными и более трудными были пути реализации этой возможности, тем выше - при прочих равных условиях - творческая сила открытия. В этом смысле гениальное художественное произведение (или техническое изобретение) осуществляет, казалось бы, неосуществимое, совмещает несовместимое.

И наконец, заметим, что при анализе важное совмещение и вообще художественное открытие не может быть обнаружено механическим применением каких-либо стандартных приемов и правил. Это творческое постижение произведения, опирающееся, конечно, на соответствующие знания и аналитические навыки, но предполагающее развитую музыкальную интуицию, художественное чутье. При этом открытие часто допускает не какую-либо одну формулировку, а несколько; кроме того, сложный комплекс открытий, заключенных в произведении, позволяет выделить в качестве главных находок, наиболее существенно обогащающих музыкальную культуру, разные стороны и элементы. Следовательно, обнаружение открытий, а тем более целостный анализ произведения (к этому мы еще вернемся в конце статьи) является также одной из форм его научно-творческой трактовки.

* * *

Художественное открытие и - шире - идея пьесы, ее образно-эмоциональное содержание должны быть так воплощены в средствах, в материальной структуре целого, чтобы реально дойти до воспринимающего, заразить его, вызвав соответствующее художественное впечатление, художественную реакцию. В этом смысле произведение можно рассматривать как своего рода работающий механизм, осуществляющий определенное действие (воздействие), то есть дающий художественный эффект. О некоторых общих принципах художественного воздействия и пойдет сейчас речь.

То новое знание о мире, те идеи, представления, эмоции, которые искусство передает человеку, оно, как известно, внушает не путем логического рассуждения и доказательства, а посредством наглядных, чувственно воспринимаемых образов, захватывающих человека и убеждающих его. Но чтобы захватывать и убеждать, искусство должно обращаться к человеческой личности во всей ее полноте, воздействовать на различные «этажи» психики - на эмоции и на интеллект, на глубины подсознания и вершины сознания. Искусство социально по своей сущности, но оно не проходит и не может проходить мимо биологической природы человека. Оно апеллирует и к его простейшим безусловным рефлексам, и к его социальному опыту во всей его целостности, включая культуру, накопленную многовековым развитием человечества. С этим связана также неоднородность и многослойность системы средств каждого из искусств, о чем еще будет речь. И если, например, музыка имеет своим материалом только звуки, воспринимаемые через орган слуха, то воздействует она на весь организм, на всю психику человека, затрагивая все струны его души. Возможно даже, что одна из функций искусства в том и заключается, чтобы воссоздавать человека, неизбежно расщепленного ходом истории на различные специальные роли (профессиональные, социальные и т. п.) в его целостности и нераздельности, воссоздавать его для самого себя в единстве его прошлого и настоящего, в ощущении всего богатства его творческих сил и жизненных проявлений.

Воздействие художественного образа целостно и, как это ни парадоксально, именно потому принципиально множественно. В этом - одно из его отличий от действия логического рассуждения. Довольно одного безупречного доказательства математической теоремы, чтобы утверждаемая в ней истина не вызывала сомнений. В практической жизни мы обычно считаем излишними все дополнительные доводы и объяснения, когда располагаем хотя бы одним вполне достаточным. Искусство, разумеется, тем более не терпит ничего лишнего и стремится достичь максимального эффекта возможно меньшим числом средств. Но это возможно меньшее число практически оказывается все-таки достаточно большим: для впечатляющей силы образа, определенности его выразительности, целостности его воздействия требуется не какой-либо один «художественный аргумент», не одно средство, а совместное действие нескольких. Без этого художественный образ не может захватывать и убеждать, не обладает необходимой полнотой, объемностью. И когда мы восхищаемся необыкновенным художественным эффектом, достигнутым «всего лишь одним выразительным штрихом» (или при помощи «одной детали»), мы поддаемся иллюзии, порождаемой самим искусством: в действительности вся совокупность других средств, весь контекст так или иначе соответствует, «аккомпанирует» этому «штриху», резонирует с ним, создает максимально благоприятные условия для его воздействия. Да и самый штрих при всей его неделимости (пусть, например, это всего лишь двузвучная интонация) представляет собой, как мы еще будем иметь возможность убедиться, многослойный комплекс. Словом, при прочих равных условиях, то есть при соблюдении законов восприятия, норм данного жанра, общей экономии средств (о ней речь впереди) и других требований (например, сбережения каких-либо средств для последующего нарастания), желательно возможно большее богатство и разнообразие художественных аргументов, способствующих достижению соответствующего образно-выразительного эффекта. И лишним оказывается только то, что либо не служит этому эффекту, либо хотя и могло бы служить, но ценой слишком больших для данного случая затрат.

Из всего сказанного и вытекает принцип множественного и концентрированного воздействия. Он заключается в том, что существенный художественный результат, важный выразительный эффект (более общий или более частный, но все же эффект, а не оттенок) достигается в произведении с помощью не какого-либо одного средства, а нескольких (или даже всех возможных в данных условиях), направленных к той же цели и, таким образом, осуществляющих множественное и концентрированное воздействие.

Даже в одноголосном народном напеве, простом и немногозвучном, неизбежно используется ряд средств: и ладовые сопряжения, и мелодический рисунок, и метро-ритм, и всевозможные мотивные соотношения, и определенный тип развития, и форма целого. Впечатляющая сила напева во многом зависит от того, насколько дружно и концентрированно служат все эти средства его основной выразительно смысловой задаче.

То же самое можно сказать о произведениях других искусств. В поэзии тот или иной эффект достигается одновременным действием и ритма стиха, и его рифм, и его инструментовки, и смысловых значений слов (а они многослойны-вспомним тропы), и синтаксических конструкций. В живописи-как изображаемыми предметами, явлениями, жизненными ситуациями (вместе с вызываемыми ими ассоциациями), так и линиями, красками, их соотношениями, всей композицией картины.

Разумеется, художественный образ нередко имеет существенно разные (взаимодополняющие, контрастирующие) свойства и стороны. Воплощению каждой из этих сторон служат различные средства. Но и тут - и это очень важно - они выступают тоже не поодиночке, а целыми группами. Так, если в «Песне о встречном» Шостаковича черты марша сочетаются с лиричностью, то и то, и другое находит множественное проявление: с одной стороны, двухдольный метр, ясность акцентов, ямбичность мотивных ячеек, ритм суммирования

активные интонации восходящих кварт; с другой - преобладание поступенного движения, волнистость линии, взаимная уравновешенность фраз [Подробный разбор этой песни см. в кн.: Мазель Л. Проблемы классической гармонии. М.: Музыка, 1972, с. 105-108; его же, Строение музыкальных произведений. 2-е изд. М.: Музыка, 1979, с. 54-63] .

Проявляется описываемый принцип на самых различных уровнях, в самых разных аспектах и масштабах. Он выражается во взаимодействии отдельных элементов музыкального языка и компонентов фактуры, а также более сложных средств. Он реализуется в одновременности и в последовательности - в различных по масштабу частях формы, в логике их развития и т. д. Уже простое повторение мотива или темы (сразу или на расстоянии) представляет собой элементарное проявление множественного воздействия, поскольку определенный содержательно-выразительный комплекс внушается слушателю неоднократно. Особенно впечатляет, разумеется, такое возвращение смысловой единицы, при котором ее выразительность усиливается (этот прием усиленного повтора свойствен, конечно, не только музыке, но и другим искусствам). Большое значение имеет, в частности, воспроизведение одного и того же соотношения (например, контрастного сопоставления определенного типа) на разных масштабных уровнях структуры, то есть в рамках ее меньших и больших частей, включая форму целого.

Принцип, о котором идет речь, служит в искусстве многому. Его применение - одно из необходимых условий впечатляющей силы образа, ударности художественного эффекта, безотказности его действия. Но тот же принцип способен сделать эту ударность отнюдь не навязчивой, не схематически обнаженной: поскольку средства почти любого искусства не только разнообразны, но и разнородны, а потому во многом лежат как бы в разных плоскостях восприятия, концентрированное воздействие часто оказывается подспудным, неосознаваемым и даже может включаться в круг приемов, создающих впечатление особой магии искусства, его необъяснимого волшебства.

Важно множественное и концентрированное воздействие и как средство создания того запаса прочности, который необходим для жизнеспособности произведения. Ведь оно должно быть доступно более или менее широкому кругу воспринимающих в настоящем и будущем, то есть многим людям, весьма неодинаковым по душевному складу, жизненному и художественному опыту. Достигается же такая доступность тогда (это, конечно, лишь одно из необходимых условий), когда основное эмоционально-смысловое содержание произведения передается по столь многочисленным каналам и затрагивает такие различные сферы восприятия, что при всей несхожести индивидуального опыта слушателей, читателей, зрителей, оно - пусть в очень неодинаковой степени - дойдет почти до каждого. Если же, наоборот, множественность и концентрированность воздействия выражены слабо, то это значит, что соответствующая эмоционально-смысловая выразительность не пустила в произведении достаточно глубоких и разветвленных корней, а потому легко подвергается выветриванию.

Существуют исторически сложившиеся типы множественного и концентрированного воздействия, которыми композитор может в известной мере пользоваться как уже «готовыми» комплексами. Таковы, в частности, некоторые жанры, например марш, в котором сосредоточен целый комплекс активных средств, или баркарола, где применяются многие средства, создающие впечатление плавности, уравновешенности, легкого покачивания. С другой стороны, нередко встречаются яркие творческие находки в этой области и существенные индивидуальные обогащения сложившихся типов. Так, в конце финала Шестой симфонии Чайковского минорная трансформация мажорной 2-й темы («побочной партии»), встречавшаяся в сонатных репризах еще у венских классиков, сочетается с многими другими средствами, всецело подчиняющими сравнительно более светлую 2-ю тему скорбному характеру 1-й (в этом и состоит мрачный итог развития финала).

Мелодию сопровождают теперь щемящие гармонии; подобные гармониям 1-й темы, а в самой мелодии вместо восходящего наслоения однотактных мотивов (т. 5-7 мелодии), как было в мажорном варианте, дано нисходящее. Далее, в мажорном варианте вся тема после полного ее изложения повторялась октавой выше, теперь - октавой ниже. И наконец, первый 8-такт темы завершался в мажорном варианте двутактной фразой, отличной от начальных, тогда как в минорном проведении последний 2-такт каждого 8-такта воспроизводит (октавой ниже) начальные 2-такты, способствуя ощущению замкнутого круга, в данном случае-полной безысходности. При этом, благодаря такой структуре, основная двутактная фраза - нисходящий фригийский тетрахорд h - a - g - fis - звучит 6 раз на протяжении всего лишь 16 тактов - снова многократное внушение основной выразительности. Совершенно очевидно, какое огромное значение имеет для исключительной впечатляющей силы окончания финала эта последовательно проведенная, множественная и концентрированная трансформация темы.

Сколь, однако, ни важен рассмотренный принцип, его действие имеет свои границы. Возможности восприятия не беспредельны, и множественность воздействий не должна приводить к его перегрузке. Иначе говоря, экономия средств, мудрая простота, сравнительная легкость восприятия - столь же необходимые условия художественного воздействия, как и его сила, многосторонность, богатство. Поэтому принцип множественного и концентрированного воздействия нуждается в дополняющем его противовесе, то есть в таком принципе, который и выражал бы требование художественной простоты, экономии, легкости восприятия. Им служит принцип совмещения функций, имеющий и вполне самостоятельное значение. Его формулировка такова: важные художественные средства, ответственные композиционные решения обычно служат достижению не какого-либо одного эффекта, а нескольких, то есть совмещают несколько функций.

Таким образом, один принцип гласит, что существенные цели достигаются, как правило, совместным действием нескольких средств, а другой - что существенные средства чаще всего служат нескольким целям. Первый принцип означает оснащенность и обеспеченность каждого выразительного эффекта разнообразными средствами, а второй - насыщенность самих средств смысловыми функциями и связями (заметим, что восприятие богатств этих связей тоже является одним из источников эстетического наслаждения). Результатом совмещения функций является не только экономность, но и особая слаженность, собранность, организованность структуры целого. Значение этого принципа видно уже из того, что и само художественное открытие, как упомянуто, обычно может быть сформулировано в терминах совмещения свойств (иногда и в терминах совмещения функций). Как и множественное и концентрированное воздействие, совмещение функций находит самые разнообразные проявления. Средство может совмещать две выразительные или две формообразующие функции, функцию местную, важную для выразительности данного момента, и более общую, имеющую значение для целого, для связей на расстоянии. Точно так же выразительная функция средства может совмещаться с формообразовательной или чисто технической, собственно выразительная с изобразительной и т. д. Например, целотоновая «гамма Черномора», неожиданно появляющаяся в коде увертюры к «Руслану» Глинки, оказывается художественно оправданной и убедительной также и потому, что совмещает свою необычную содержательную функцию с обычной формообразовательной - ритмически равномерные нисходящие гаммы в басу давно стали типичным для код средством завершения формы. Аналогичным образом рассмотренная выше весьма выразительная трансформация побочной темы в финале Шестой симфонии тоже превращает тему в почти сплошное гаммообразное нисхождение, приобретающее функцию завершения (с точки же зрения сонатной формы тут совмещены функции коды и побочной партий репризы). В конце романса Глинки «Я помню чудное мгновенье» новая фактура аккомпанемента (движение шестнадцатыми) воплощает более взволнованный характер музыки и вместе с тем содержит изобразительный штрих - изображает, в соответствии с текстом, биение сердца.

Как и множественное воздействие, совмещение функций может реализоваться и в одновременности, и в последовательности, на расстоянии: во втором случае одно и то же средство несет различные функции в разные моменты произведения. Например, в Менуэте из Седьмой фортепианной сонаты Бетховена многократно появляющийся на 3-й доле такта синкопированный звук, слигованный со следующей сильной долей, в одних случаях усиливает лирический характер мелодии (начало Менуэта, затем т. 8-9 и аналогичные), в других вносит в музыку элемент остроты, скерцозности (т. 7 и аналогичные). В Песне Варлаама из оперы Мусоргского «Борис Годунов» хроматические нисходящие гаммы в оркестровом сопровождении передают то «кручину царя», то движение катящейся бочки, то вопли татар.

Далее, подобно множественному воздействию, совмещение функции знает и свои исторически сложившиеся стандартные типы, и индивидуальные творческие находки.

И наконец, совмещение функций, как и множественное воздействие, не может проявлять себя неограниченно. Ибо всякая система, в том числе и художественное произведение, предполагает и совмещение функций в некоторых элементах, и необходимую специализацию, дифференциацию функций элементов. Наибольшие же шансы быть эффективной имеет такая система, где достигнуто оптимальное для данных конкретных условий соотношение между дифференциацией и совмещением функций элементов, то есть где специализация элементов должным образом сочетается с их взаимопомощью и некоторой взаимозаменяемостью. Таким образом, совмещение функций имеет естественные пределы своего применения. В целом же оно служит повышению коэффициента полезного действия разного рода композиционных решений, всевозможных средств произведения.

Два описанных взаимодополняющих принципа - множественное и концентрированное воздействие и сов мещение функций-образуют некоторую фундаментальную пару принципов. И какое бы значение ни имел каждый из них в отдельности, только действие их обоих вместе может вызывать одно из чудес искусства, способствовать весьма существенной стороне художественного эффекта - впечатлению, что сказано много, ярко, сильно при сравнительно малой затрате средств, что достигнут большой выразительный результат ценой, казалось бы, незначительных усилий.

И это впечатление основывается на том реальном факте, что художественный образ, будучи единичным, чувственно воспринимаемым явлением, представляет собой совершенно особый концентрат эмоциональной и интеллектуальной энергии. Художественная сила образа обычно оценивается восприятием при прочих равных условиях (то есть при равной значительности и оригинальности идеи, отображаемых явлений, художественных открытий, средств и т. д.) именно по этой его выразительно-смысловой нагрузке, приходящейся, так сказать, на единицу «материальной ткани». А зависит она - опять-таки при прочих равных условиях - от интенсивности совместного действия описанных двух принципов.

Наконец, действие это в очень многом способствует и еще одному впечатлению, создаваемому произведениями искусства, - впечатлению органичности. Сравнение художественного произведения с живым организмом уже давно стало тривиальностью, и глубокий смысл этого сравнения стерся и поблек. В действительности же именно высокоорганизованная живая материя обладает наивысшим коэффициентом полезного действия своих элементов и представляет собой богатую внутренними связями надежную систему высокой прочности, где выполнение какой-либо функции нередко возможно по нескольким «линиям передачи», способным и действовать совместно, и заменять друг друга, а кроме того, достаточно широко развито совмещение функций. Само собой разумеется, что в организме, как и в художественном произведении, есть вполне специализированные элементы (органы), выполняющие только одну функцию, да и вообще речь не идет здесь о сколько-нибудь полной аналогии. Важно лишь давнее и совершенно справедливое ощущение человека, что живое обладает несравненно более высокой организацией, чем неживое, и поэтому может служить при оценке художественных произведений (то есть самых законченных проявлений творческой способности человека в ее чистом виде) одним из важнейших эталонов и критериев.

Вместе с тем из сказанного видно, что описанные принципы не являются монополией искусства. И они характерны не только для живых организмов, но и для самых разных форм целесообразной человеческой деятельности. Разве редки случаи, когда для достижения серьезного и прочного результата в какой-либо сфере требуется не одно мероприятие, а целый их комплекс и притом многообразный? И наоборот, разве не бывают рационализаторские нововведения в административной или технической области сплошь и рядом связаны с совмещением функций у тех или иных должностных лиц или в каких-либо деталях технических конструкций? Однако именно в искусстве творческая способность человека находит, как упомянуто, свое наиболее чистое выражение, поскольку одной из непосредственных задач искусства является демонстрация этой способности, ее утверждение. А потому многое из того, что в других формах деятельности проявляется лишь в общем и целом, в той или иной степени или время от времени, служит в искусстве непременным и постоянно действующим условием. Неслучайно само слово «искусство» имеет также значение мастерства в любом деле, а человека, владеющего своей профессией в совершенстве, часто называют художником своего ремесла [Заметим, что творческая деятельность человека никогда не бывает связана лишь с чисто логическими рассуждениями и построениями, а предполагает также интуицию - непосредственное усмотреч ние (постижение) истины, красоты, верных путей и т. д. Естественно, что в искусстве роль интуитивного начала особенно велика. Согласно одному исследованию, специфическая общественная функция искусства в том и заключается, что оно объективно (независимо от намерений художников и воспринимающих) служит для человечества в целом своего рода школой верных интуитивных суждений, повышает внимание и доверие к таким суждениям, утверждает их авторитет (см.: Фейнберг Е. Л. Искусство и познание. - Вопросы философии, 1976, № 7).] .

* * *

Все принципы художественного воздействия, приемы выразительности так или иначе обращены к восприя тию. Но некоторые из них особенно тесно связаны с самим его процессом, с его ходом. Речь идет о следовании инерции восприятия и о ее нарушениях. Действительно, по ходу восприятия произведения (прежде всего во временных искусствах) возникают осознанные или неосознанные ожидания тех или иных естественных продолжений. Если бы эти ожидания никогда не оправдывались (или даже не возникали), произведение не могло бы быть воспринято, осталось бы непонятным. Наоборот, если бы они всегда оправдывались, то есть если бы угадать продолжение было слишком легко, - произведение оказалось бы скучным, вялым, инертным (еще Шуман иронизировал по поводу пьес, в которых, «едва мелодия началась, уже знаешь, как она кончится»). Владеть вниманием воспринимающего, держать его интерес в напряжении - значит не только рассказывать ему о чем-то достойном этого интереса, но и соблюдать в самом построении рассказа соответствующие (и разные в разных условиях) пропорции между оправданием возникающих ожиданий (то есть следованием инерции восприятия) и их обманом (то есть нарушением инерции восприятия), активизирующим внимание воспринимающего и повышающим его интерес к произведению.

Описываемые два принципа тоже представляют собой некоторую пару. Но их можно объединить в более общем принципе того или иного использования инерции восприятия.

Сами источники инерции различны. Одни ожидания хоть и опираются в конечном счете на некоторые общие нормы того или иного типа или стиля искусства, непосредственно порождаются конкретным контекстом данного произведения. Например, если началось 2-е звено секвенции, возникает ожидание, что оно будет продолжаться аналогично 1-му. Если дважды сопоставлялись контрастирующие элементы (мотивы, аккорды), то новое появление 1-го из них обычно вызывает ожидание 2-го. Такова и инерция установившегося в произведении регулярного метра, да и всякой иной регулярности (например, периодических смен гармонии).

Другого рода инерционные закономерности складываются исторически в общественном художественном сознании (и в самом жизненном опыте людей) и проявляют себя более независимо от особенностей контекста отдельного произведения. Таково, например, ожидание разрешения диссонанса и вообще ладогармонической неустойчивости.

Различаются ожидания не только по их источнику, но и по их определенности (определенности самого ожидаемого «события», или момента его наступления), интенсивности, степени их осознанности большинством воспринимающих, а также по той области, к которой они относятся (мотивное развитие, тематизм, гармония, тонально-модуляционный план и т. д.).

Нарушения же инерции могут создавать новые ожидания, но, кроме того, они нередко компенсируются в дальнейшем: ожидавшееся, но не наступившее событие все же впоследствии в том или ином виде наступает, часто опять-таки неожиданно. Долгожданное, оно оказывается узнаваемым и желанным даже при его сильной трансформации или замене чем-либо родственным. Таким образом, «долги» по отношению к восприятию обычно раньше или позже возвращаются, иногда ценой новых «займов», причем, однако, к моменту завершения произведения «концы с концами» большей частью «сводятся». Эта игра с восприятием, повышающая напряжение и интерес развития посредством разного рода оттяжек и обманов, выступает в некоторых случаях в обнаженной, открытой для самого воспринимающего форме (например, во многих скерцо, комедиях, детективных романах), но подспудно присутствует в произведениях любого жанра.

Разберем в этой связи напевную, медленную и размеренную, углубленную лирическую мелодию, где, казалось бы, нет никаких явных обманов ожиданий, но тем не менее глубинная роль инерции восприятия, ее нарушений и компенсации этих нарушений очень значительна. Речь пойдет о теме фуги из Квинтета Шостаковича.

Русские национальные черты (строгая диатоника, натуральный минор), данные в обобщенном плане, здесь очевидны. Ясны тут и типичные черты темы фуги: ядро (первые 2 т.) и нисходящее секвентное развертывание. Однако мотивы этого последнего - в противоположность большинству развертывании в классических фугах - столь же индивидуализированы, как и мотивы ядра. В итоге лирическая выразительность разлита по всей теме более или менее равномерно, что типично для русских протяжных песен. Следовательно, тема принадлежит к числу таких, где решается поставленная Глинкой задача сочетать форму фуги с условиями русской музыки. Открытие же, содержащееся именно в данной теме, видимо, заключается в совмещении этого еще с особым использованием инерции восприятия, ее нарушений и компенсаций этих нарушений.

Действительно, после начальных восходящих импульсов (g - а и g - а - b) естественно ожидается аналогичный 3-й мотив, устремленный к с (затем мог бы следовать спад к тонике; приблизительно таков - но только в объеме квинты - мелодический рисунок темы фуги fis-moll из I тома «Wohltemperiertes Klavier» Баха). Но композитор нарушает эту простейшую линеарную инерцию, опираясь на традицию (и, следовательно, на инерцию) более высокого порядка: появляется упомянутое секвентное развертывание из новых, ритмически более оживленных, а мелодически более уравновешенных «мотивов опевания» (см. b в примере 2). Вслед за 3-м из них, отстоящим на секунду вниз от 1-го, ожидается 4-й, находящийся в более или менее аналогичном отношении ко 2-му. Тут-то и происходит главное нарушение инерции, а вместе с тем удовлетворяется первоначальное ожидание (совмещение функций на уровне принципов художественного воздействия!): появляется не 4-й «мотив опевания», а восходящее движение к с (мотив а2 в примере 2), за которым последует спад. Слушатель продолжает, конечно, неосознанно ожидать 4-е проведение «мотива опевания», и в конце темы оно дается. Кадансовый оборот с натуральной VII ступенью (звук f1) здесь очень естествен как обобщение натурального минора темы. Однако оборот этот оформлен как ожидаемый мотив b, что увеличивает завершающую силу каданса.

Таким образом, механизм развития темы, поддерживающий интерес слушателя на всем ее протяжении, заключается в двукратном нарушении и двукратной компенсации инерции восприятия, причем второе нарушение совмещено с первой компенсацией.

Заметим, наконец, что эффекты нарушения инерции не исчезают и при восприятии хорошо знакомого произведения, где, казалось бы, не может быть никаких неожиданностей. Ведь в искусстве большую роль играет и простой рефлекторный элемент. В частности, в музыке внезапное нарушение ритма, громкости, лада, плавного течения мелодии, на которое уже настроился слушатель, производит непосредственный эффект даже в том случае, когда он знает о предстоящем нарушении. Что же касается высшего уровня психики, то, например, внезапный поворот действия в уже знакомой зрителю театральной пьесе все равно дает ему почувствовать жизненную необычность события, его неожиданность с точки зрения изображенной на сцене ситуации (или с точки зрения сложившихся приемов театрального искусства). Аналогичным образом тот, кто достаточно подготовлен для более или менее адекватного восприятия музыки, чувствует и при повторных прослушиваниях произведения объективную неожиданность (необычность) какого-либо момента для данной музыкальной ситуации (или для соответствующей системы музыкального языка). Иначе говоря, «ожиданность неожиданности» не уничтожает эффекта нарушения инерции восприятия, но лишь несколько перемещает акцент внутри этого эффекта, подчеркивая его объективную основу.

* * *

Мы описали две пары дополняющих и уравновешивающих друг друга принципов (множественность воздействия и совмещение функций, следование инерции и ее нарушение). Есть еще ряд принципов художественного воздействия, приемов выразительности, имеющих большое и самостоятельное значение. Их можно исследовать по отдельности, но можно рассматривать и как особые проявления уже описанных принципов. Например, принцип контраста, который заслуживает самостоятельного изучения и имеет много разных типов, вероятно, допускает понимание (если речь идет о контрасте в последовании) и как одна из форм нарушения инерции восприятия - инерции, создаваемой 1-м элементом контраста и нарушаемой 2-м (это нарушение способно, в частности, объяснить особую свежесть и яркость того, что воздействует по контрасту с предшествующим).

Целесообразно поступить и совсем по-иному: объединить ряд принципов и приемов в некоторую третью пару настолько общего типа, что она в известной мере подчиняет себе многое из отнесенного нами к сфере действия уже описанных принципов. Так, следование инерции восприятия - естественно; ее нарушения неожиданны, но поскольку они оправданны, они тоже естественны. Однако неожиданность способна сгущаться до парадоксальной противоречивости, а естественность - до ощущения «единственно возможного». Это и есть третья пара - парадоксальная противоречивость и высшая естественность, находящиеся в нерасторжимом единстве.

Элемент парадоксальной противоречивости лежит в самой природе искусства. Оно полно необычного и, казалось бы, необъяснимого, которое, однако, чудесным образом превращается во вполне оправданное, логичное. Например, действительность и вымысел, фантазия - явные противоположности. Но искусство познает действительность именно через вымысел. И мы настолько привыкли к этому факту, что не ощущаем в нем никакого парадокса.

Столь же противоположны понятия неповторимо индивидуального и типичного, или же представления об обобщении и о чувственно воспринимаемом конкретном предмете. Однако художественный образ как раз и дает типизацию, обобщение в форме единичного, неповторимо индивидуального и чувственно воспринимаемого явления. И мы опять-таки настолько свыклись с этой общеизвестной истиной, что не замечаем в ее содержании ничего необычного.

Свои собственные «чудеса» есть и в отдельных видах искусства, в частности в музыке. В самом деле, неречевые слуховые впечатления дают человеку по сравнению с речевыми и по сравнению с впечатлениями зрительными довольно скудную информацию. Между тем музыка способна выражать много, сильно, точно, используя слух не со стороны его основных (словесно-речевых) информативных возможностей, а лишь как рецептор весьма ограниченного числа тонов (вспомним, что многие прекрасные мелодии не выходят за пределы 7-ступенной диатоники).

Понятно, что и принципы художественного воздействия тоже в значительной степени связаны с единством парадоксальной противоречивости и высшей естественности. Одним из проявлений этого единства можно считать движение по линии наибольшего сопротивления. Оно играет важную роль и в других областях, в искусстве же его значение особенно велико. В сущности, сама типизация через единичное и познание действительности через вымысел тоже представляют собой формы такого движения. Лежит оно и в основе отдельных видов искусства. К сказанному сейчас о музыке добавим, что представления человека о красоте форм возникли на основе предметно-пространственных соотношений и зрительных восприятии, дающих связную, целостную картину. Слуховые впечатления, с одной стороны, значительно менее дифференцированны, чем зрительные, с другой - более разрозненны, не образуют цельной, оформленной картины. Музыка же вносит в этот несколько хаотичный мир величайший порядок, стройность, соразмерность, то есть строго и совершенно оформляет те сферы - сферы звукового и временного, - которые своей бесформенностью (звуковой мир) и текучестью (сфера процессуального) максимально этому противятся.

Количество же частных проявлений принципа движения по линии наибольшего сопротивления необычайно велико. Так, эпизоды мертвенной застылости нередко строятся в музыке (например, у позднего Римского-Корсакова, Скрябина, Шёнберга) не на консонирующем и никуда не тяготеющем тоническом трезвучии, а, наоборот, на гармониях диссонирующих, но лишенных - благодаря особому контексту - своих тяготений. В результате слушателю передается ощущение, как бы равносильное представлению, что раз даже эти гармонии никуда не тяготеют, значит действительно все мертво. Таким образом, преодолевается сопротивление материала, и парадоксально противоречивое сочетание диссонантности с отсутствием тяготений оборачивается высшей естественностью.

Если перенести принцип наибольшего сопротивления из сферы выбора материала в области развития, он предстанет как движение к цели под видом удаления от нее. Иногда развитие лишь временно отводится в сторону, противоположную той, где лежит его истинная цель («отказное движение» по С. Эйзенштейну), подобно тому, как направление размаха противоположно направлению последующего удара (например, выразительность мелодической вершины выигрывает, если мелодия предварительно опускается в более низкий регистр и затем охватывает больший диапазон; торжество мажора будет ярче, если перед ним на короткое время появится минор и т. д.).

Интереснее, однако, случаи, когда развитие не меняет направления, идет все время в одну сторону, но так, что его видимость в чем-то противоречит его сущности. Конечный результат развития наступает при подобных обстоятельствах внезапно, неожиданно и кажется парадоксальным; но он вполне подготовлен, логичен и в высшей степени естествен. Простой пример - басня Крылова «Волк и Ягненок» - проанализирован Л. Выготским: Ягненок одерживает в споре с Волком одну победу за другой, но именно это и ведет его к гибели [См.: Выготский Л. С. Психология искусства. М.: Искусство, 1965, с. 159-160] .

В музыке нечто более или менее аналогичное можно наблюдать, например, в области развития и борьбы тематических элементов. Так, в главной партии Пятой фортепианной сонаты Бетховена после первого 8-такта, содержащего обычное для венских классиков повторенное сопоставление двух контрастирующих элементов - решительного, активного (F) и более спокойного (Р), - следует развитие (т. 9-21), приводящее к безраздельному торжеству активного начала (т. 22-31). Можно было бы предположить, что развитие основано на постепенном вытеснении 2-го элемента 1-м (так иногда бывает). Однако это не путь наибольшего сопротивления, и не он избран в данном случае Бетховеном. Развивается, наоборот, только 2-й, более спокойный элемент. Он ширится, утверждает себя, усиливается. Но, активизируясь, он теряет свое основное свойство, подчиняется характеру того элемента, которому призван противостоять и тем самым подготовляет его победу. Результат развития - типично бетховенский внезапный взрыв (т. 21-22) - имеет здесь значение развязки действия (внутри главной партии). Понятно, что именно в зоне кульминации и развязки парадоксальная противоречивость нередко проявляется с особой силой, но сразу же и предстает как нечто единственно возможное, обладающее высшей естественностью. И, наконец, ясно, что сочетание в произведениях искусства парадоксальной противоречивости и высшей естественности служит концентрированным выражением аналогичной диалектики жизненных явлений и процессов. И, поскольку самое замечательное и чудесное в жизни состоит во всевозможных диалектических совмещениях противоположностей, переходах и превращениях, неудивительно, что для искусства все это оказывается с давних времен одной из привлекательнейших тем.

* * *

Рассмотренный ряд принципов художественного воздействия не мыслится нами как некая замкнутая система. Были выделены лишь некоторые принципы различного характера, представляющиеся нам существенными. Здесь особенно необходимы дальнейшие работы многих исследователей.

Не менее важен для анализа музыкальных произведений, их содержания и смысла принципиальный вопрос, касающийся уже природы именно данного вида искусства - вопрос о соотношении между содержанием и средствами музыки. Автор этих строк уже выдвигал и обосновывал в предыдущих работах соответствующие положения. Напомним их.

Отдельные музыкальные средства, связанные с элементами музыки, - те или иные мелодические рисунки, ритмы, ладовые обороты, гармонии и т. д. - не имеют раз навсегда заданных, фиксированных выразительно-смысловых значений: одно и то же средство может применяться в неодинаковых по характеру произведениях и содействовать весьма различным - даже противоположным - выразительным эффектам. Например, синкопа часто способствует эффекту остроты, динамичности, взрывчатости, иногда же - лирической взволнованности музыки (такое превращение возможно даже в пределах одной пьесы - выше упомянуто в этой связи о Менуэте из Седьмой фортепианной сонаты Бетховена, см. с. 23).

Однако каждое средство имеет свой круг главных, типичных выразительных возможностей [Под выразительными возможностями здесь имеются в виду возможности выражения того или иного содержания. Сюда включаются поэтому возможности как собственно выразительные, так и изобразительные] . Он обусловлен местом данного средства в соответствующей исторически сложившейся системе средств (системе музыкального языка) и опирается на какие-либо естественные предпосылки, объективные свойства и жизненные связи средства, в частности на его способность вызывать те или иные ассоциации. Так, названные возможности синкопы обусловлены ее ролью в регулярно-акцентной тактовой ритмической системе европейской музыки XVII-XX вв. Синкопа вступает здесь в своеобразное противоречие с господствующим тактовым метром произведения и нарушает установившуюся на основе объективных психологических закономерностей ритмическую настройку слушателя, инерцию его восприятия. Это дает далеко не одинаковый эффект в разных случаях, но, каков бы он ни был, он всегда связан с описанной сейчас объективной природой средства и немыслим вне соответствующей системы [Заметим, что сложившаяся система большей частью носит по отношению к объективным свойствам и жизненным связям используемых ею средств активный характер: она способна отбирать, подчеркивать, по-своему истолковывать одни свойства и связи того или иного средства, закрепляя их традицией именно данного применения, и оставлять в тени другие. Объективная обоснованность и вместе с тем условность выразительных значений и возможностей музыкальных средств допускает сравнение с аналогичными свойствами знаков этикета. Повернуться к кому-либо спиной, с точки зрения европейца, невежливо: этим демонстрируется нежелание видеть человека, общаться с ним. Но у некоторых внеевропейских народов тот же знак имеет противоположный смысл: сзади легко нанести смертельный удар и поэтому, поворачиваясь к человеку спиной, ему оказывают высшее уважение и доверие. Таким образом, разные системы этикета приписывают одному и тому же средству разные значения, причем в обоих случаях эти значения одновременно и объективно обоснованны (опираются на реальные жизненные связи явлений), и условны. Нечто подобное может быть сказано и о выразительных возможностях музыкальных средств.] .

И наконец, реализация той или иной возможности средства определяется всякий раз конкретными условиями его применения: взаимодействием с другими элементами музыки, целостным комплексом, в который входит данное средство, общим музыкальным контекстом.

Возникающая здесь проблема связана с самим механизмом упомянутой реализации, то есть с природой взаимодействия средств. Ведь целостный комплекс, общий контекст не существует до и вне отдельных средств, последние же сами по себе не имеют определенных значений, а обладают лишь возможностями. Вопрос, следовательно, состоит в том, каким именно образом реализуется в рассматриваемом случае общее диалектическое соотношение целого и элементов.

Типы взаимодействия музыкальных средств могут быть, конечно, разными - от простого складывания или взаимодополнения их выразительных эффектов до сложного их соединения, подобного химическому. Но в рамках той музыкальной культуры, о которой здесь идет речь, механизм взаимодействия средств обычно основан на их существенном неравноправии в каждом отдельном случае. Одни средства (чаще всего немногочисленные) составляют как бы ядро выразительности данного музыкально-тематического образования (мотива, фразы), определяющее общий жанрово-выра-зительный характер музыки, ее род; другие - подчиняются ядру, реализуют преимущественно те свои возможности, которые соответствуют (или не противоречат) выразительности ядра, но в то же время вносят в эту выразительность свои оттенки, способствуя ее конкретизации и индивидуализации. Ядро же выразительности основывается, в свою очередь, на тех или иных простейших, как бы первичных интонационно жанровых комплексах, сложившихся исторически, ставших в рамках определенной музыкальной культуры и системы общим достоянием музыкально-слухового сознания и несущих некоторый весьма обобщенный эмоционально-выразительный смысл. Эти первичные ячейки потому являются именно комплексами, что каждая из них не принадлежит какому-либо одному элементу музыки (звуковысотному рисунку, соотношению длительностей тонов и т. д.), а охватывает несколько элементов. Примером первичного комплекса может служить интонация нисходящего задержания, коренящаяся в скорбных и чувствительных «вздохах» оперных арий, ставшая в европейской музыке последних столетий центральным моментом многих лирических и лирико-драматических мотивов и оказавшаяся способной вносить долю лирической выразительности также в мотивы и темы иного рода. Уже с чисто формальной точки зрения эта интонация предполагает комплекс нескольких свойств: секундовое нисхождение, движение от метрически более сильного звука к более слабому, переход неаккордового тона в аккордовый. А как средство лирической выразительности она, кроме того, подразумевает не очень краткие длительности звуков, не чрезмерно высокий или низкий регистр, не слишком резкий тембр и не слишком большую громкость, а также - что очень важно - исполнение legato.

Другой первичный комплекс - энергичное движение по тонам трезвучия, коренящееся в военных и охотничьих сигналах, генетически связанное со свойствами духовых инструментов и лежащее в основе многих классических тем активного, мужественного характера. Здесь тоже подразумевается ряд условий - метрическая акцентированность и весомость звуков, известные темповые границы, обычно и достаточная громкость (в иных условиях - при спокойном темпе и ритме, умеренной динамике - такие ходы по трезвучию лежат иногда в основе мотивов пасторальных, созерцательных).

Есть первичные комплексы и другого рода, но вызывающие с такой же определенностью некоторые обобщенные содержательные представления: хоральная фактура (она предполагает не только аккордовый склад, но и размеренное движение, плавное голосоведение), маршевый пунктированный ритм (он также подразумевает ряд условий), типичная формула сопровождения вальса, баркаролы и т. д.

Естественно, что при сочинении музыки, прежде всего при создании тематического материала, композитор может преобразовывать, сплавлять и переосмысливать сложившиеся первичные комплексы с разной степенью творческой активности. Но даже самый смелый новатор не проходит мимо них, считается с фактом их существования, так или иначе их учитывает и использует, порой неожиданным образом, иногда в необычном контексте (здесь возможны яркие художественные открытия).

В историческом развитии возникают, конечно, и новые первичные комплексы. Иногда они порождаются часто применяемым сопоставлением двух ранее существовавших комплексов - сопоставлением, прочно откристаллизовавшимся и ставшим общим достоянием мучыкально-слухового сознания. Таков типичный контраст активной, решительной и более мягкой или легкой фразы во многих классических главных темах, начинающих - без предшествующего вступления - первые Allegro сонатно-симфонических циклов [Соответствующие примеры из произведений Гайдна, Моцарта, Бетховена см. в книгах автора «Строение музыкальных произведений» и «Вопросы анализа музыки».] . Установлено, в частности, что ядро контраста образуют в этого рода темах три противопоставления: громкостное (F и P), метрико-артикуляционное (господство мужских окончаний в 1-й фразе и весьма заметная роль женских окончаний во 2-й; более активная и менее активная акцентировка сильных и относительно сильных долей) и определенного рода мелодическое (опора на тоны трезвучия, либо на интервалы, входящие в его состав, и опора на секундоиые интонации, особенно задержания). Все другие средства подчиняются в любой из этих тем ядру, реализуя те свои возможности, которые усиливают и в то же время индивидуализируют его выразительность. Так, в 1-м элементе контраста более крупные ритмические длительности могут способствовать весомости звуков, а более мелкие - энергии движения. 2-му же элементу контраста крупные длительности придают певучесть, а мелкие - легкость. Аналогичным образом охват большого мелодического диапазона может сообщить 1-му элементу размашистость, а 2-му - распевность. И так далее.

Изложенные соображения о существенном неравноправии средств в каждом тематическом образовании, о ядре выразительности (в рассмотренном примере - о ядре контрастной выразительности), о первичных комплексах, лежащих в основе ядра, раскрывают механизм и взаимодействия средств и реализации их выразительных возможностей в конкретном контексте. Эти же соображения, видимо, дают и некоторую основу для содержательного анализа музыкально-тематического материала, равно как для выяснения его связей с традицией и его индивидуальных, а также новаторских черт.

Известно, что музыкальные средства (и средства искусства вообще) имеют кроме содержательных возможностей (или содержательной стороны) также возможности коммуникативные, в частности формообразовательные. Ведь эти средства призваны не только моделировать (образно воплощать) структуру тех или иных явлений действительности и эмоций (на основе соответствующих жизненных связей средств), но и в ясной, интересной, заразительной форме доводить выражаемое содержание до слушателя, сообщать ему это содержание (коммуникация, собственно, и означает сообщение, общение).

Содержательная и коммуникативная стороны (или функции) любого средства нераздельны, нерасторжимы. В частности, упомянутые первичные комплексы, несущие некоторый общий содержательно-выразительный смысл, обладают и высокой степенью коммуникативности, поскольку они всегда «на слуху», легко узнаются и воспринимаются. Отчасти благодаря этому такие комплексы и могут занять в сознании слушателя главенствующие позиции и как бы ориентировать на себя выразительные возможности всех средств и элементов, входящих в целостное мотивно-тематическое образование.

Нерасторжимость двух сторон музыкальных средств не означает, однако, их равноправия в каждом отдельном случае. Существуют, в частности, как определенные средства, так и целые построения и эпизоды музыкальных произведений, несущие преимущественно коммуникативную функцию. Таковы, например, такты, где до вступления мелодии устанавливается фигура сопровождения, например вальсового. Содержательная нагрузка таких тактов незначительна, ибо они еще не экспонируют неповторимо индивидуальный художественный образ. Их главное назначение-определенным образом подготовить и направить внимание слушателя. Аналогичным образом так называемые вставные эпизоды в операх призваны давать слушателю отдых, разнообразить его впечатления и, следовательно, несут в общих масштабах, например, психологической драмы, определяющей основное содержание всей оперы, в первую очередь коммуникативную функцию, хотя, разумеется, обладают и своей содержательной стороной (например, могут отражать быт и общую атмосферу эпохи).

Содержательные и коммуникативные возможности средства, вместе взятые, образуют его художественные возможности и вместе с тем определяют сферу его применения.

Как упомянуто, возможности средств могут быть поняты более полно лишь при уяснении их места в соответствующей системе музыкального языка, к краткой характеристике которой (напомним, что речь идет о системе европейской профессиональной музыки последних веков) мы и переходим.

Существенны прежде всего основные оппозиции системы, то есть противопоставления на разных ее уровнях тех или иных значащих единиц, комплексов, свойств. Детально изучены такие оппозиции в ладогармонической области. Сюда относится оппозиция мажора и минора и ряд примыкающих к ней, тоже выражающих противопоставление более светлого и более томного колорита; восходящие и нисходящие альтерации звуков аккорда и лада, «диезная» и «бемольная» стороны гармоний и тональностей (по отношению к исходной тональности). Другая группа лладогармонических оппозиций связана с явлениями гармонической динамики, устойчивости и неустойчивости (опорности и неопорности) разных уровней: аккорд и случайное сочетание, консонанс и диссонанс, тоника и неустойчивые функции (среди последних важна оппозиция доминанты и субдоминанты), главная тональность и побочные, тональная стабильность и нестабильность (частые модуляции). Относительно самостоятельный характер носит оппозиция диатоники и хроматики, связывающаяся в музыке XVII-XVIII вв. с противопоставлением большего спокойствия, простоты и большего возбуждения или остроты, изысканности или же скорби (в XIX в. к этому присоединилось противопоставление реального и фантастического, а также естественного и болезненно изломанного).

В области метроритма главные оппозиции - 2-дольность и 3-дольность, ямбичность (сильные, мужские окончания интонаций и мотивов) и хореичность (слабые женские окончания) [Описание их значения см. в работах автора «О мелодии», «Строение музыкальных произведений», «Вопросы анализа музыки».] Примечательно, что оппозиции в области самих ритмических рисунков (соотношений длительностей) играют в рассматриваемой системе музыкального языка и мышления довольно скромную роль. Отсюда, между прочим, становится понятным, почему в ядро контраста внутри упомянутых классических тем (это ядро, естественно, служит также инвариантом контрастов данного типа, то есть тем общим, что неизменно присутствует в каждом отдельном случае) входит противопоставление именно мужских и женских окончаний, а не каких-либо соотношений длительностей - это вытекает из свойств системы.

Не будем задерживаться на оппозициях в области мелодического движения - движение ясно направленное и парящее, колебательное, вращательное, подъемы и спады, ходы по широким и узким интервалам, наконец, - что особенно важно, - движение по тонам аккорда и по ступеням гаммы (вспомним опять контрастные темы классиков).

Оппозиции в области темпа, регистра, динамики совершенно очевидны (кстати, одна из них дала название королю музыкальных инструментов - фортепиано) [Об оппозициях в области тембра, фактуры, артикуляции, синтаксических структур, жанров, форм см.: Мазель Л. Строение музыкальных произведений, с. 36].

Знание оппозиций системы потому важно и для анализа отдельных произведений, что их внутренние смысловые противопоставления обычно являются индивидуальным претворением и сочетанием оппозиций, присущих всей системе средств.

Коснемся теперь тех свойств системы, которые позволили ей - и пока только ей одной - приобрести мировое распространение и стать основой тех величайших и разнообразнейших художественных ценностей, какие были созданы европейскими композиторами последних веков. Видимо, значительную роль сыграло здесь оптимальное сочетание двух сторон системы, Одна из них - ее высокая организованность, многоступенная иерархичность, богатство внутренних связей; другая - очень гибкая, но все же достаточно ясно выраженная семантичность многих ее элементов, их нагруженность выразительно смысловыми возможностями. Можно допустить, что существуют или существовали музыкальные языки, где семантика тех или иных средств более фиксированна, чем в европейской музыке (так, древняя китайская музыкальная система предписывала символическое значение отдельным тонам). Но такие языки лишены гибкости европейской системы музыкальных средств, не говоря уже о многоступенчатой иерархичности.

Нс менее существенно, что в европейской системе как бы запрограммированы необходимость и возможность сочетания общепринятых норм и форм с ярко индивидуальным характером музыкального образа. Так, мажор и минор (с тремя основными гармоническими функциями) - прочная база общепринятого. Но в то же время они не являются, подобно старинным ладам и ладам музыки некоторых стран Востока, некоей суммой традиционных попевок, которые можно лишь варьировать, а открывают широкие возможности индивидуального творчества, прежде всего мелодического. Наивысшее выражение индивидуальное начало нашло в тематизме как главном носителе музыкальной образности. Именно к тематизму прежде всего и предъявляется требование индивидуальной выразительности, яркости, оригинальности, новизны - требования, характерные, как упомянуто, отнюдь не для всякого типа искусства.

Не останавливаясь на ряде других свойств системы, например, на необходимо предполагаемом ею многоголосном складе и известном равновесии вокального и инструментального начал (1-е сохраняет интонационные основы музыки, 2-е необычайно расширяет ее возможности), задержимся на чрезвычайно высокой степени неоднородности системы, неоднородности, которая присуща и другим музыкальным системам, но в данном случае проявляется особенно ярко, несмотря на наличие у системы объединяющих ее факторов (к их числу относится, конечно, и упомянутая только что общая интонационная природа музыки).

Действительно, система содержит элементы и средства очень простые (громкостная динамика) и очень сложные и тонкие (ладогармонические соотношения), малоорганизованные и высокоорганизованные, эволюционирующие медленно и быстро, опирающиеся на естественные предпосылки (физические, биологические, психологические) более непосредственно и, наоборот, очень опосредствованно, то есть складывающиеся и развивающиеся лишь исторически вместе с самой системой.

Даже наиболее высокоорганизованные элементы - высотные и ритмические соотношения - имеют организацию принципиально различную. Число высотных интервалов в системе ограниченно, и потому каждый из них точно определяется на слух музыкально развитым человеком также и вне контекста. Существует, естественно, и наименьший интервал, который в данной системе служит единицей измерения для всех других (темперированный полутон). Число же ритмических интервалов (отношений длительностей) в акцентной тактовой системе неограниченно, наименьшей длительности нет, а потому ритмические соотношения узнаются только в ритмическом контексте, создающем ощущение метрической пульсации - чередование тяжелых и легких моментов. Вне такого контекста («метрической сетки») отношение длительностей двух звуков не определяется непосредственно (на слух) сколько-нибудь точно [Подчеркнем, что это различие вовсе не присуще музыкальному искусству вообще и отнюдь не обусловлено природой восприятия высоты и длительности звука. Речь идет лишь о данной системе музыкального языка и мышления. Так, античная ритмика имела некоторую наименьшую длительность (хронос-протос - по-древнегречески, мора - по-латыни), служившую единицей измерения других длительностей. При этом применялось лишь ограниченное количество простых ритмических соотношений, что создавало возможность узнавания каждого из них также и вне контекста. С другой стороны, фиксированная шкала высотных ступеней тоже присуща не любому типу музыкального искусства. Ее не знают ранние стадии фольклора: интонирование более или менее свободно вращается (глиссандирует), например, между двумя опорными высотами, которые, в свою очередь, тоже не строго фиксированы, а раздвигаются от куплета к куплету (см. об этом в кн.: Алексеев Э. Проблема формирования лада. М.: Музыка, 1976, гл. 1).].

Каковы же причины описываемой неоднородности системы? Одна из них - природа искусства вообще, которое, как упомянуто, обращается к разным слоям психики, - его средства должны быть приспособлены к этому. Известно, в частности, какое большое значение имеет в воздействии музыки не только вызываемый ею поток поэтических ассоциаций, но и безусловно-рефлекторное слагаемое. Другая причина неоднородности состоит в том, что система должна обеспечивать и связи средств с жизненными явлениями, и самостоятельную внутреннюю организацию художественного произведения. Для музыки - искусства неизобразительного и неописательного - эта причина имеет особенно большое значение. Наконец, третья причина заключается в исполнительской природе музыкального искусства. Элементы музыки, естественно, должны иметь разную степень фиксированности, чтобы произведение, с одной стороны, обладало достаточной качественной определенностью, с другой - допускало известную свободу исполнительской интерпретации.

Неоднородность, многосоставность свойственна не только системе музыкальных средств в целом, но и отдельным «словам» и «выражениям» музыкального языка, даже первичным комплексам. Обратимся к ямбической квартовой интонации от V ступени к I, нередко входящей в состав активных тем, и, в частности, начинающей еще со времен французской революции многие революционные песни и гимны. Ритмически выделенный восходящий скачок на интервал средней величины с древнейших времен служил речевой и песенной интонацией возгласа, клича, призыва. Непосредственная связь с простыми и естественными предпосылками интонирования здесь очевидна. Направленность же скачка к центральному ладовому устою конкретизирует решительный, твердый характер возгласа (а не вопросительный, например). Эта выразительность музыкальной интонации могла сложиться лишь на той стадии развития музыкального мышления, когда дифференциация ладовых качеств звуков уже обозначилась достаточно ясно. Далее, специфически призывный характер кварты V- I усилился, когда она начала вызывать ассоциации с фанфарой (эта кварта входит в состав трезвучия). И наконец, присущее этой интонации сочетание решительности, уверенности с особой устремленностью основано на том, что она содержит не просто скачок к тонике, но разрешение доминантового звука, сопровождаемое переходом от метрически слабого момента к сильному. А это уже предполагает акцентную ритмику и развитое гармоническое мышление.

Таким образом, уже простейшая двузвучная интонация может включать в себя черты разных культурно-исторических пластов: и наиболее непосредственно опирающихся на простейшие психофизиологические предпосылки, и дальнейших наслоений, которые связаны с соответствующими предпосылками все более опосредствованно и основываются на выразительных средствах, сложившихся в историческом развитии самой музыки [Б. Асафьев понимал интонацию как явление целостное, комплексное в смысле участия в нем разных элементов музыки. Это понимание дополняется здесь указанием на историческую многосоставность, многослойность явления.]. Чрезвычайно важно, что мы реально воспринимаем все эти пласты, всю их совокупность: мы слышим в описываемой кварте и тот возглас, клич или призыв, какой слышал бы в ней наш далекий предок, и ту особую выразительность автентического оборота (D - Т), о которой он не мог иметь ни малейшего представления. При этом высокая организованность автентического хода, предполагающего развитое гармоническое мышление, отнюдь не снимает первоначальную выразительность возгласа. Нет, для смысла интонации имеет большое значение, например, сам факт восходящего скачка: если бы существенны были только ладовые функции звуков, то восходящую кварту можно было бы заменить нисходящей квинтой: очевидно, однако, что в этом случае призывный, устремленный и воодушевленный характер интонации был бы оттеснен ее утверждающей или уверенно повелевающей выразительностью. Аналогичным образом важно то, что величина скачка - средняя, далее, что интервал именно кварта, наконец, что ее звуки несут именно данные ладовые функции.

И если все эти «этажи» восприятия существенны даже для мельчайшей интонации, то тем более важны они для более крупных и законченных явлений - мелодий, целостных музыкальных образов. Искусство не очень действенно, не имеет достаточно глубоких корней, если опирается только на последние (позднейшие) исторические слои и, конечно, примитивно, если не идет дальше начальных. Только прочная связь слоев, она же «связь времен», концентрирующая весь опыт человека и человечества и к этому целостному опыту апеллирующая, может обеспечить то глубокое, неотразимое и всеохватное воздействие, которое оказывают подлинно художественные образы.

Здесь важно также отметить, что более низкие формы организации элементов и средств музыки, когда они включаются в более высокие, хотя и подчиняются им, не полностью растворяются, не умирают в них, а продолжают восприниматься и воздействовать также и сами по себе. Не будь этой закономерности нерастворения (или, во всяком случае, неполного растворения) низшего в высшем, нельзя было бы говорить о неоднородности системы музыкальных средств и многослойности их воздействия, теснейшим образом связанных с самой природой искусства (в частности, описанный выше общий принцип множественного и концентрированного воздействия не мог бы проявляться достаточно полноценно).

Подчеркнем вновь исполнительскую природу музыки. Она предназначается для исполнения, и исполнительская интонация (как фиксированная в нотах, так и нефиксированная) - существеннейшая и неотъемлемая ее сторона. Та или иная исполнительская интонация всегда имеется в виду композитором, хотя и может варьироваться исполнителем. Поэтому никакое утверждение о выразительном смысле того или иного средства (мелодического оборота, метроритмической фигуры и т. д.) не будет верным, если нет соответствующей, молчаливо предполагаемой исполнительской интонации.

Вернемся к только что рассмотренной начальной кварте V-I. Все необходимые темповые, ритмические и другие условия, обычные для активной и призывной кварты, могут быть соблюдены, а она все-таки не окажется ни активной, ни призывной, если ее не проинтонировать именно в таком духе. Действительно, первые два звука в пьесе «Грезы» Шумана или в Этюде Е-dur Шопена, образующие кварту V-I, казалось бы, удовлетворяют соответствующим требованиям: движение не слишком медленно (1-й звук), регистр - средний, ямбичность кварты подчеркнута вступлением баса на сильной доле такта, да и сам квартовый ход достаточно выделен благодаря долгому 2-му звуку. Негромкая звучность и legato тоже не противоречат активности подобных кварт (они встречаются и при таких условиях). И тем не менее активной выразительности начальной кварты нет: исполнитель, зная и чувствуя лирический эмоциональный строй всей мелодии, берет ее 2-й звук мягко, глубоко и лишь чуть-чуть громче, чем 1-й, а потому не возникает того оттенка импульсивности, какой необходим для призывной кварты. Неуловимого различия в звукоизвлечении здесь достаточно, чтобы мелодический оборот решительно изменил свое качество, свое смысловое значение.

Сказанное, однако, не означает, что нотная запись представляет собой лишь «мертвые знаки», вдохнуть жизнь в которые призван исполнитель. И выдающиеся исполнители, как бы они ни интерпретировали авторский текст, относятся к нему с величайшим уважением и вниманием. Конечно, нотные знаки - это знаки. Но не какого-либо одного реального звучания произведения, а всех возможных. И в этом огромное значение нотной записи.

Исполнительство - важный и самостоятельный род творческой деятельности. В известном смысле оно является необходимым продолжением работы композитора, но продолжением, лежащим в иной плоскости. Из факта такого продолжения не следует, будто композитор создает некий эскиз, завершить который призван исполнитель. Нет, симфония Бетховена, Чайковского или Шостаковича - это тщательно продуманное, отделанное и законченное во всех деталях произведение. Это - художественная данность, обладающая вполне определенной содержательной структурой.

Разумеется, музыкальное произведение, как социальный предмет, необходимо предполагает исполнение (звучание) и слуховое восприятие. Но в рамках той музыкальной культуры, о которой идет речь в этой статье, произведение столь же необходимо предполагает и нотный текст: именно он является законченным и объективированным (материализованным) результатом творческого труда композитора (уместно вспомнить, что многие замечательные произведения не исполнялись при жизни их авторов), и он же служит общей основой всех исполнений произведения, его интерпретаций. Несомненно также, что изданный нотный текст тоже фигурирует в качестве социального предмета: он покупается и продается, выдается в библиотеках, преподносится в качестве подарка и т. д. Словом, в европейской профессиональной музыкальной культуре последних столетий произведение существует как бы в двух ипостасях, каждая из которых необходима. И если бы, например, какая-либо симфония сохранилась только в виде звукозаписи всего лишь одного ее исполнения, а нотный текст был бы утерян, эта симфония была бы лишена возможности полноценного социально-художественного функционирования: по звукозаписи нельзя точно восстановить нотный текст симфонии (в частности, не всегда возможно отличить случайности данного исполнения или технические особенности данной звукозаписи от намерений композитора), а потому не появятся новые и разные ее исполнительские трактовки, без которых нет полнокровной жизни произведения.

Что же касается содержательного научного анализа произведения профессиональной музыки европейской традиции, то хотя он непременно требует восприятия анализирующим реального звучания произведения и глубокого в него вслушивания, свою аргументацию анализирующий строит, ссылаясь в основном все-таки на данные нотного текста (разумеется, с привлечением соответствующих общеисторических, музыкально-исторических и музыкально-социологических сведений, необходимых сравнений и т. д.). И такой анализ обычно способен быть, пусть и не исчерпывающим, но достаточно полным даже без разбора различных исполнительских трактовок.

И наконец, последнее: отнюдь не заменяя звучания произведения, нотный текст, если подготовленный слушатель его видит во время исполнения (или знакомится с ним предварительно), может облегчать, уточнять и дополнять слуховое восприятие. Поэтому довольно распространенный среди музыкантов и подготовленных любителей обычай следить во время концерта за исполнением, например, квартета по партитуре нельзя рассматривать как проявление некоего снобизма. Это лишь естественное выражение того упомянутого факта, что в профессиональной музыке европейской традиции произведение существует в двух ипостасях: в виде множества реальных звучаний (будь то живые исполнения или воспроизводящие их звукозаписи) и лежащего в их основе нотного текста.

* * *

Соображения, изложенные в этой статье, призваны, на наш взгляд, способствовать, в частности, дальнейшему развитию метода анализа музыкальных произведений. Обычно хорошо выполненный целостный анализ верно характеризует образно-эмоциональный строй произведения и средства его воплощения, указывает на преемственные связи произведения, на его новые черты, а также - через соответствующий стиль - на его общественно-историческую обусловленность. И это, в сущности, не так уж мало. Но подобный анализ в том виде, в каком он вошел в широкую музыковедческую практику, - исследовательскую, педагогическую, критическую, популяризаторскую - в большинстве случаев не выделяет то главное, чем данное произведение обогащает музыкальную культуру, содержательные возможности музыки, ее жанры, формы, язык. Помочь такому выделению могут положения о художественном открытии, о разных типах творческих заданий, замыслов, находок.

Положения же о выразительных возможностях музыкальных средств и механизме их взаимодействия должны позволить точнее определять саму семантику как целостных мотивно-тематических образований, так и отдельных средств. Желательно также более четко дифференцировать при анализе специфически музыкальные средства выражения (характеристику их семантики, яркости, новизны) и проявления описанных нами общих принципов художественного воздействия, от которых тоже в немалой степени зависит впечатляющая сила произведения. Точно так же следует более систематично оттенять различие между содержательной (моделирующей) и коммуникативной (в частности, формообразовательной) функциями музыкальных средств и построений. И наконец, как для теории музыкального языка, так и для анализа музыкальных произведений очень важно верное представление о соответствующей исторически сложившейся системе средств. Оно способствовало бы преодолению разобщенности дисциплин, изучающих отдельные элементы музыки и в то же время предохраняло бы от ошибочного приписывания элементам музыки вообще тех свойств, которыми они обладают лишь в определенной системе [Характерный пример: точные измерения показали, какие большие, но незаметные для слуха отклонения от строгого соблюдения соотношений длительностей, указанных в нотах, допускают исполнители. При этом молчаливо принимается, что это свидетельствует о природе ритмического чувства. В действительности же это свойство лишь акцентной ритмической системы. Времяизмеряющие системы (например, античная) едва ли могут обладать этим свойством.].

В заключение несколько замечаний о роли, значении и некоторых типах целостного анализа. Известно, что разные науки находятся как бы на разных расстояниях от практического применения их результатов. Так, в физике, наряду с разделами, допускающими непосредственное использование их достижений (например, в технике), есть разделы, имеющие большое познавательное значение, но такие, возможное приложение которых (а оно, по всей вероятности, в дальнейшем будет иметь место) сейчас трудно себе представить. Требовать от таких разделов немедленной практической отдачи было бы неразумно.

Музыкознание, и в частности анализ музыкальных произведений, конечно, никак нельзя приравнивать к подобным отделам физики. Но и в нашей области нелишне предостеречь против иногда встречающегося слишком узкого подхода к вопросу о значении научных работ. Например, анализ иногда рассматривают только как средство для получения хорошо аргументированной критической оценки произведения, тогда как он может сосредоточить внимание и на какой-либо другой задаче. Разумеется, анализ почти всегда дает материал для тех или иных оценок, а методы аналитических работ могут быть взяты на вооружение критиками. Но ценностный подход к произведению - самостоятельная и очень сложная проблема, которая не может быть достаточно полно решена методом одного лишь анализа, в центре которого находится содержательный разбор структуры и средств произведения. Сами критерии оценки исторически эволюционировали, да и сейчас они различны в зависимости от разных условий, имеют много аспектов. Очевидно, что для решения проблемы нужен комплекс ряда методов, в том числе музыкально-социологических.

В то же время анализ может стремиться раскрыть секрет особого воздействия и неотразимого впечатления, такого произведения (эпизода, темы, мелодии и т. д.), ценность которого общепризнанна. Подобный анализ, конечно, подтверждает высокую оценку произведения новой аргументацией или с новой стороны, но не в этом состоит его главная задача: он должен прежде всего ответить на нелегкий вопрос «почему это прекрасно» [Выдающийся пианист, педагог и литератор Г. Г. Нейгауз заметил в связи с этим следующее: «...когда углубляешься в свое ощущение прекрасного и пытаешься понять, что было объективной его причиной, тогда только постигаешь бесконечные закономерности искусства и испытываешь новую радость от того, что разум по-своему освещает то, что непосредственно переживаешь в чувстве» (Нейгауз Г. Об искусстве фортепианной игры. М.: Музгиз, 1958, с. 199).].

Вообще же задачи анализа могут быть разнообразными. И давая достаточное представление о музыкальном целом, он вовсе не должен в каждом отдельном случае подвергать одинаково подробному рассмотрению все стороны этого целого. Напротив, в зависимости от конкретной задачи (или задач) здесь возможны весьма различные акценты. Важно лишь, чтобы анализирующий ясно осознавал, для чего предпринимается разбор - например, для обоснования каких-либо новых положений, касающихся данного произведения или стиля, для выводов об исполнении пьесы, для облегчения слушателю ее понимания и восприятия (такова цель популярных анализов-пояснений, содержащихся в выпускаемых к концертам программах), для демонстрации новых аспектов аналитического метода, для целей учебно-педагогических. Иначе говоря, от анализа требуется целенаправленность, и его объем, тип, построение, характер изложения должны соответствовать его цели.

Разумеется, возможен анализ, имеющий более общую цель (и это как раз один из основных его видов), - углубленное научное познание произведения как содержательной художественной структуры, взятой во всех ее существенных связях (внутренних и внешних), познание, раскрывающее оригинальность, новизну произведения, характер его художественного воздействия, его историческое место и значение. Такой как бы общепознавательный анализ не обязательно ставит перед собой также и более специальные задачи. Но, если он хорошо выполнен, он непременно допускает многообразное использование, в частности, в тех направлениях, которые были только что упомянуты: его результаты могут быть иключены в музыкально-исторические и эстетические исследования он может дать импульс дискуссии об исполнительских трактовках произведения, может обогащать его восприятие, расширять культурно-художественный кругозор читателя, предоставлять материал лекторам, преподавателям различных музыковедческих дисциплин и т. д. При этом сам автор аналитической работы иногда даже не в состоянии предвидеть решительно все возможные пути ее дальнейшего использования (так бывает и в других науках).

Очень важен вопрос об историзме анализа. Некоторую степень историзма предполагает уже выяснение новизны произведения, сделанных в нем художественных открытий. А когда разбирается произведение, достаточно представительное для данного стиля, хорошо выполненный содержательный анализ его структуры и средств способен дать как бы проекцию в одновременность ведущих к этому произведению линий исторического развития, фокусирующихся в нем и на нем свертывающихся.

И все же это еще не полноценный историзм. Как справедливо сказано в одной из неопубликованных работ И. Барсовой, если сделать целостные анализы множества произведений, расположенных в хронологическом порядке, и соединить эти анализы некоторой пунктирной линией, верная картина музыкально-исторического процесса не возникает: она требует учета и раскрытия гораздо более широкого круга явлений и связей - общеисторических, культурно-исторических, музыкально-исторических, включая в эти последние все, что касается условий и форм музицирования, музыкальной жизни. Однако отдельные произведения, как и творческие личности, не могут быть растворены в историческом процессе. Ибо самыми активными двигателями развития нашей музыкальной культуры являются все-таки композиторы, а репрезентируют эту культуру прежде всего музыкальные произведения. Необходимо поэтому оптимальным образом сочетать изучение исторического процесса с исследованием конкретных творческих явлений, в частности отдельных произведений, добиваясь плодотворного взаимовлияния того и другого. При этом целостный анализ, понимаемый в наиболее широком смысле, предполагает не ограничение неким необходимым минимумом историзма (хотя в некоторых типах работ, особенно учебных, это допустимо и правомерно), а, наоборот, максимально конкретное и плотное включение произведения в соответствующий культурно-исторический контекст. Так понимаемый целостный анализ в той или иной степени предполагает комплексный метод изучения музыкального произведения, привлекающий данные самых различных дисциплин [О комплексном методе см. статью: Назайкинский Е. Проблемы комплексного изучения музыкального произведения. - В кн.: Музыкальное искусство и наука. М.: Музыка, 1978, вып. 3. Е. Назайкинский убедительно аргументирует то упомянутое в начале нашей статьи положение, что центральным явлением музыкальной культуры европейской традиции служит музыкальное произведение. В частности, Е. Назайкинский отмечает, что «музыкальное произведение находится в фокусе деятельности и композиторов, и исполнителей, и слушателей. Именно в нем отражаются и кристаллизуются в большей или меньшей мере все сколько-нибудь значимые стороны, элементы, аспекты музыкальной жизни и культуры, истории музыки и художественного мышления» (с. 3 названной книги).].

В сущности, одно из диалектических свойств анализа произведения должно соответствовать аналогичному свойству художественного восприятия. С одной стороны, для адекватного восприятия и понимания произведения слушатель должен мобилизовать весь свой жизненный и художественный опыт (ибо само произведение связано с жизнью и включено в художественную культуру), с другой же стороны, он настолько захватывается внутренней логикой произведения и вовлекается в его особый художественный мир, что в некотором смысле забывает во время восприятия обо всем остальном, как бы выключаясь из своего повседневного существования. Подобно этому анализ тоже должен привлекать все необходимые для понимания произведения «внешние» связи и в то же время всецело погружать воспринимающего во внутренний мир произведения. Иначе говоря, произведение надо раскрыть в его содержательности, красоте, неповторимой индивидуальности, органичности и вместе с тем глубоко и многосторонне понять как составную часть духовной культуры человечества.

Следует сказать и еще об одном свойстве художественного произведения. В нем нет элементов и деталей ни абсолютно необходимых, ни совершенно произвольных. Но все настолько свободно и непринужденно, что может показаться результатом произвольного выбора художника (ничем не ограниченной игры его фантазии), и и то же время настолько мотивированно, оправданно, что нередко производит впечатление единственно возможного, тогда как в действительности воображение художника могло бы кое в чем подсказать и другие решения.

И один из способов описания произведения (точнее, изложения результатов его анализа) призван ярко раскрывать именно мотивированность, оправданность композиционных решений, соответствие между структурой сочинения и его творческим заданием, темой (в общем значении слова).

Состоит этот способ в том, что после выяснения анализирующим реализованного в произведении творческого задания из него и из свойств стиля и языка композитора как бы выводится (то есть условно выводится) структура произведения на некоторых ее уровнях. Подобное описание раскрывает, конечно, не действительный творческий процесс и его психологию, что представляет особую проблему исключительной сложности, а лишь ту его схематизированную объективную логику, которая нашла выражение в его результате и проявляется в естественности принятых композиционных решений, и их соответствии творческому заданию.

Надо при этом помнить, что основное направление работы анализирующего противоположно такому описанию: музыковед исходит из уже созданного произведения и, применяя свои знания о средствах музыки и другие сведения, получает выводы о содержании произведения, реализованном в нем творческом задании, сделанных художественных открытиях. Обратное же «выведение» итоговой композиционной структуры из творческого замысла, данных о музыкальном языке и общих принципов художественного воздействия представляет собой мысленное воспроизведение (частичное и схематизированное) работы композитора - воспроизведение, которое может служить своеобразным синтезирующим этапом внутри самого анализа и нередко оказывается удобной формой изложения некоторых вытекающих из него результатов [Автор частично применял такое «выведение», впервые возникшее в структурной поэтике, при разборе увертюры к «Руслану» Глинки, Менуэта из Седьмой фортепианной сонаты Бетховена и некоторых других пьес. См.: Вопросы анализа музыки , с. 265-269, 280-291, 329 (сн. 2). См. также в настоящем сборнике ст. «О Ноктюрне Грига» (с. 217-218, сн.).].

Наконец, целостный анализ, как и исполнение произведения, неизбежно содержит какую-либо его трактовку. И подобно тому, как исполнитель, зная о возможности и о реальном существовании других интерпретаций сочинения, все же исповедует свою и стремится убедить в ней слушателей, так и автор целостного анализа должен быть убежден в том, что раскрывает в произведении черты наиболее существенные. Многообразие же возможных трактовок способно сделать жанр целостного теоретического и историко-эстетического анализа органическим элементом живой мысли о музыке.

Место этого жанра в музыкознании неодинаково в разные периоды. Так, в 30-е гг. целостный анализ произведения как самостоятельный вид работы играл сравнительно большую роль, способствовал необходимому на том этапе общему подъему аналитической техники и аналитической культуры нашего музыкознания. Позднее такой вид работ сохранял важное значение главным образом в учебном процессе (подобно, например, сочинению фуг); в научно-исследовательской же практике анализ чаще стал фигурировать в качестве составного элемента других работ, нередко приобретая специализированный характер, а иногда снижаясь до уровня более или менее корректного описания произведения (во многих диссертациях, исторических монографиях и т. п.).

Остается добавить, что наиболее общее значение целостного анализа обусловлено уже упомянутым фактом, что неповторимо оригинальное и зафиксированное в нотной записи произведение как законченный и относительно самостоятельный (как бы автономный) художественный организм - главнейший и характернейший феномен европейской профессиональной музыкальной культуры нового времени. В рамках такого типа культуры целостный анализ только и мог и вместе с тем раньше или позже должен был возникнуть.

Текст дается по изданию: Мазель Л. Статьи по теории и анализу музыки. М. 1982, 3-54